Блог / Быков. 10 дней, которые потрясли поэтический мир

22.05.2018 1 комментарий
a5a059780ca8f2d3e28631d5408e59cb

Быков. 10 дней, которые потрясли поэтический мир.

Летом 2016 года Дмитрий Быков проводил занятия в поэтической мастерской. Заметка Павла Мельникова по результатам 7 дня обучения, посвященная композиции русского лирического стихотворения, выходит в серии из 10 статей, которые планируется завершить в ближайшее время. Предыдущие статьи доступны по ссылкам:

День 6: Стихи о Родине.

День 5: неБыков. Лекция Михаила Угарова, драматурга и художественного руководителя Театр.doc.

День 4: Написать анекдот в стихах.

День 3: Домашнее задание — написать стихи о ненависти.

День 2: Написать стихотворение с плавающей строкой.

День 1: Написать сонет за 15 минут!

День 7: Основы композиции русского лирического стихотворения

  Сегодня Жолковский высказал одну очень важную мысль… — неожиданно начал Быков. – И мы сегодня будем говорить о композиции русского, подчеркиваю русского лирического стихотворения. Как вы понимаете композиция в Германии, во Франции, в Англии отличается очень сильно. В Америке это вообще особая статья.

– В понимание композиции наибольший вклад внесли два технически грамотных поэта, — оба достигли довольно многого, — Брюсов и Гумилев. Их полезными советами мы будем сегодня делиться.

– Я сразу хочу отграничить технические советы от содержательных. Не всякая мысль может стать основой для стихотворения, а только отличающаяся двумя особенностями: либо эта мысль может вступить в интересный диалог с формой, либо эта мысль на протяжении стихотворения переживает три диалектических превращения: так, не так, все-таки вот так.

– Мысль относительно композиции, высказанная Жолковским, всегда приходившая мне в голову, но впервые сформулированная им:

  • Античное стихотворение, по совершенно верной оценке Гаспарова, имеет одну кульминацию, и она помещается в начало стихотворения.
  • Среднеевропейское стихотворение имеет две кульминации — в начале и в конце.
  • Хорошее русское стихотворение имеет три кульминации: в начале, в середине и в конце.

– Почему так? Именно потому, что мысль в русском стихотворении претерпевает сложные приключения, обращается в свою диалектическую противоположность. Это касается не всех стихотворений, а только хороших. Тех, в которых мысль действительно дважды переходит в свою противоположность, а потом в синтез.

– Здесь возникает естественный технический вопрос – чем отличается в стихотворении сильное место от кульминации? Сильное место – это любой взлет интонации, любой ее подъем. А кульминация – это поворот авторского взгляда, поворот сюжета.

– И вот сейчас мы с Вами проверим, кто чему научится за эти полторы недели. Сначала надо будет угадать кто написал песню, и когда. А потом мы ее разберем подробно. Она называется «Воздухоплавательный парк»:

Куда, петербургские жители,

Толпою веселой бежите вы?

Какое вас манит событие

В предместье за чахлый лесок?


Там зонтики белою пеною,

Мальчишки и люди степенные,

Звенят палашами военные,

Оркестр играет вальсок.


Ах, летчик отчаянный Уточкин,

Шоферские вам не идут очки.

Ну что за нелепые шуточки –

Скользить по воздушной струе?

И так ли уж вам обязательно,

Чтоб, к празднику вставшие затемно,

Глазели на вас обыватели,

Р​оняя свои канотье?

Коляскам тесно у обочины.

Взволнованы и озабочены,

Толпятся купцы и рабочие.

И каждый без памяти рад


Увидеть, как в небе над городом,

В пространстве, наполненном холодом,

Под звуки нестройного хора дам

Нелепый парит аппарат.

Он так неуклюж и беспомощен!

Как парусник, ветром влеком еще,

Опору в пространстве винтом ища,

Несется он над головой.

Такая забава не кстати ли?

За отпрысков радуйтесь, матери,

Поскольку весьма занимателен

Сей праздничный трюк цирковой.


Куда, петербургские жители,

Толпою веселой бежите вы?

Не стелют свой след истребители

У века на самой заре.

Свод неба пустынен и свеж еще –

Достигнут лишь первый рубеж еще.

Не завтра ли бомбоубежище

Отроют у вас во дворе?

– 80-е? – неуверенно спросил один из молодых поэтов.

– Чуть пораньше — 1971 год, — отрезал маэстро. — Кто это написал? Кто у нас известный ленинградский бард, более культурный поэтически, чем следует быть обычному барду? Бард, прошедший серьезную поэтическую выучку. Конкретно, если говорить, – ученик Глеба Семенова – главного петербургского гуру. Человек, который научил всех петербургских поэтов писать стихи, но сам при этом писал очень мало. Такой петербургский Ходасевич. Кто из учеников Глеба Семенова мог это написать? Выпускник горного института. Да вы знаете)

Молчание…

– Кто из петербургских бардов всенародно знаменит? – не унимался Дмитрий Львович.

– Городницкий? – с опаской спросил Аркадий Тесленко.

– Молодец, конечно, это Городницкий. А в чем особенность? Почему это Городницкий? – быстро спросил Быков, и, не дожидаясь, сам себе ответил.

– Городницкий – самый культурный, самый стихопищущий из бардов. И эти стихи могут существовать без музыки. А вот теперь, когда мы знаем, что это 71 год и что это Городницкий, – найдем в этих стихах кульминации. Совершенно очевидно, что взрыв происходит в последних словах: «Не завтра ли бомбоубежища отроют у вас во дворе».

  Это понятно. А где кульминация? Где интонация взлетает? Где внутренняя точка напряжения? – как из пулемета строчил вопросы Быков.

– Там, где он неуклюж? – тихо спросила Оля Ершова.

– Оля, как вы поняли это? – обрадовался преподаватель в Быкове.

– Потому что до этого восхваляется какой-то аппарат… — ответила Оля.

– Потому что из того, что он неуклюж и беспомощен, — подхватил Быков, — следует его дальнейшее страшное развитие. На этом контрапункте держится стихотворение!

– И вот теперь я должен открыть вам главный литературный секрет. Во всяком случае известный мне эмпирически. Вы все знаете принцип золотого сечения. В стихотворении кульминация – во всяком случае в русском — наступает там, где вторая треть переходит в третью. Почему это так я объяснить не могу. Это надо принять, как постоянную Планка. В этом заключается закон русского лирического стихотворения. Читаю еще одно стихотворение, из которого вы поймете, как это делается:

Ты помнишь? В нашей бухте сонной

Спала зеленая вода,

Когда кильватерной колонной

Вошли военные суда.

Четыре — серых. И вопросы

Нас волновали битый час,

И загорелые матросы

Ходили важно мимо нас.

Мир стал заманчивей и шире,

И вдруг — суда уплыли прочь.

Нам было видно: все четыре

Зарылись в океан и в ночь.

И вновь обычным стало море,

Маяк уныло замигал,

Когда на низком семафоре

Последний отдали сигнал…

Как мало в этой жизни надо

Нам, детям, — и тебе и мне.

Ведь сердце радоваться радо

И самой малой новизне.

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран —

И мир опять предстанет странным,

Закутанным в цветной туман!

1911 — 6 февраля 1914

– Кто автор? – снова вопрошал Быков.

– Блок? – робко спросил Марат Хазиев.

– Молодец! Марат, это вы сказали? – с надеждой спросил мастер. — Смешно, что остальные этого не знают – даже вы Аркадий, — который знает все.

– Я предполагал, – попытался оправдаться Аркадий.

– Предполагать не надо, надо знать! – припечатал Быков, — что это стихотворение 1914 года, написанное о чем? О начале войны! Дети приняли за чудо приход вот этих военных кораблей. Где кульминация?

– Как мало? – скромно вступила Катя Лайтер.

– Как мало! Молодец! – все сильнее воодушевлялся Дмитрий Львович. — Кто это понимает, тот понимает все остальное. Третья кульминация здесь вынесена за скобки, потому что ее понимает читатель тогдашний. Главный сюжет стихотворения в том, что военные корабли вошли в жизнь приморского ребенка, и он им обрадовался. Тогда как эти военные корабли несут смерть и ужас.

– «Как мало в этой жизни надо нам, детям, — и тебе, и мне» – эта банальная формула обретает трагический смысл на фоне истинной фабулы стихотворения. В приморский город вошли военные корабли. 1914 год – начало мировой войны. А ребенок радуется потому, что хоть что-то новое происходит в его жизни.

– Бабах! Только ты успел порадоваться безграничности мира, как на тебя упала бомба, – вот о чем стихотворение.

– Возьмем еще более классический пример, – нетерпеливо продолжал Быков.  — Стихотворение Симонова «Жди меня»:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: — Повезло.

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

июль — август 1941 года

– Первая пауза, — Быков сразу перешел к анализу стихотворения, —  здесь:

Жди меня, и я вернусь

Не желай добра…

– А вот дальше происходит взлет —

Жди меня, и я вернусь

Всем смертям на зло!

– В стихотворении две принципиальных новизны. В чем они? – продолжал сыпать вопросами мастер. — На содержательном уровне. Потому что ритмически оно очень простое. Херовенький четырехстопный хорей. Семантический ореол этого размера – дорога:

Долго ль мне гулять на свете (Пушкин, Дорожные жалобы, 1829)

Мчатся тучи, вьются тучи (Пушкин, Бесы, 1830)

– Очень простая семантика. А чем принципиальная новизна содержания? – с надеждой вопрошал Быков. — Кто догадается, тот действительно не зря учился. Посмотрите на советский контекст, ребята, вду-май-тесь, – вы легко это поймете. Чем это стихотворение отличается от тысячи других? Почему она имело на бойцов такое огромное влияние?

– Потому что конкретному человеку адресовано? – спросила Катя.

– Это неглупая мысль, но этот конкретный человек, с чем ассоциирован впервые? – ответил Быков.

– С Родиной? – продолжила Оля.

– Молодец! Оля, вы начинаете меня удивлять. Вы сидели-сидели, молчали-молчали, а понимаете лучше остальных, — воодушевился Дмитрий Львович. —  Ассоциация конкретного человека и не матери, а жены,    с Родиной. Вот это принципиальная новизна. Мало того, что вся нагрузка ожидания повешена на конкретного человека, на жену. Но этот человек – не мать. Мы говорили с Вами ранее применительно к стихотворению Кушнера, что дихотомия жены и матери в образе Родины – очень страшная и опасная дихотомия. И вот здесь мать убрана на задний план. Потому что Родина – это олицетворение сурового долга, а жена – это олицетворение эротического желания. Надо переключить образ родины с грозного и пугающего на эротически привлекательный. Родина впервые проассоциирована с женой. Это первое принципиальное новаторство стихотворения по следам Блока.

– И второе, – продолжил Быков, — источником наших побед выступает не наша мощная армия, не наша руководительница партия, даже не усатый чудак, стоящий во главе ее, который умудрился героически проиграть все начало войны. А женщина, которая ждала, – вот источник наших побед!

Не понять, не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

– Ты! Не партия, не товарищ Сталин, не товарищ Ленин, ни товарищ Маркс, ты спасла меня! – расходился маэстро. — Вот это потрясающая новация. Оказывается, что победу в войне одерживает не тот, кто лучше всех воюет, а тот, кого сильнее всего любят! Вот это грандиозное явление, конечно. И вот это проживание любви к родине, как эротической темы, как темы любви, причем любви совершенно буквальной, а не общетеоретической. Вот в этом принципиальная новизна.

  Между прочим, как всегда ударение падает на третью часть стихотворения, и на переход от второй его трети к последней: «Жди меня, и я вернусь, всем смертям назло!» Вот здесь стоит восклицательный знак.

  И в общем пусть все ваши сильные стихи, я не говорю, что у вас все стихи будут сильными. У вас будут хорошие стихи и плохие. Но, когда вы написали хорошее стихотворение вдруг, постарайтесь сделать так, чтобы ударение в нем падало на строку, отделяющую вторую треть от третьей.

– Это чисто золотое сечение, здесь нет никакого теоретического обоснования. Но это просто работает. Почему это работает, я не знаю, и не могу вам объяснить. Но вторая треть должна быть нейтральной, чтобы третья – была ударной. Старайтесь кульминацию распределить между финалом и вот этой второй третью.

– Я думаю, что кульминация она не обязательна в финале, потому что в финале каждый умеет сделать эффектно. Старайтесь, чтобы главная мысль была в конце второй трети, — продолжал наставлять молодых поэтов Быков.

  Самый убедительный пример – это Высоцкий в балладе о детстве, — продолжал мысль Дмитрий Львович, — где главные строчки – «коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет».

– Гумилев говорил, что первая строчка в стихотворении должна быть самой эффектной, — продолжал делиться секретами мастерства Быков. — Но в строфе старайтесь, чтобы ударными были первые две строки, а не две последние. Потому что последние сделать ударными – это удел графоманов. Почему? Потому что подготовили заранее. Потому что тот, кто готовит эффект заранее, тот графоман. А молодец тот, кто бьет читателя сразу.

  Помните, был такой хороший фильм – «Последний герой боевика» (1993), где мальчик говорил очень важную фразу: «Ты совершил главную ошибку всех отрицательных героев — слишком долго болтал прежде, чем сделать последний выстрел». Не надо болтать перед последним выстрелом. Это важная вещь, – подытожил Быков.

Баллада о детстве

Час зачатья я помню неточно.

Значит, память моя однобока.

Но зачат я был ночью, порочно,

И явился на свет не до срока.

Я рождался не в муках, не в злобе,

Девять месяцев — это не лет.

Первый срок отбывал я в утробе:

Ничего там хорошего нет.

Спасибо вам святители, что плюнули да дунули,

Что вдруг мои родители зачать меня задумали,

В те времена укромные, теперь почти былинные,

Когда срока огромные брели в этапы длинные.

Их брали в ночь зачатия, а многих даже ранее,

А вот живет же братия — моя честна компания.

Ходу, думушки резвые, ходу,

Слово, строченьки, милые, слово!

В первый раз получил я свободу

По указу от тридцать восьмого.

Знать бы мне, кто так долго мурыжил —

Отыгрался бы на подлеце,

Но родился и жил я и выжил,

Дом на Первой Мещанской в конце.

Там за стеной, за стеночкою, за перегородочкой

Соседушка с соседушкою баловались водочкой.

Все жили вровень, скромно так: система коридорная,

На тридцать восемь комнаток всего одна уборная.

Здесь зуб на зуб не попадал, не грела телогреечка.

Здесь я доподлинно узнал, почем она, копеечка.

Не боялась сирены соседка,

И привыкла к ней мать понемногу.

И плевал я, здоровый трехлетка,

На воздушную эту тревогу.

Да не все то, что сверху от бога —

И народ зажигалки тушил.

И, как малая фронту подмога,

Мой песок и дырявый кувшин.

И било солнце в три ручья, сквозь дыры крыш просеяно

На Евдоким Кириллыча и Кисю Моисеевну.

Она ему: как сыновья? — Да без вести пропавшие!

Эх, Киська, мы одна семья, вы тоже пострадавшие.

Вы тоже пострадавшие, а значит обрусевшие. —

Мои — без вести павшие, твои — безвинно севшие.

Я ушел от пеленок и сосок,

Поживал — не забыт, не заброшен.

И дразнили меня «недоносок»,

Хоть и был я нормально доношен.

Маскировку пытался срывать я,

— Пленных гонят, — чего ж мы дрожим?

Возвращались отцы наши, братья

По домам, по своим да чужим.

У тети Зины кофточка с драконами, да змеями —

То у Попова Вовчика отец пришел с трофеями.

Трофейная Япония, трофейная Германия:

Пришла страна Лимония — сплошная чемодания.

Взял у отца на станции погоны, словно цацки, я,

А из эвакуации толпой валили штатские.

Осмотрелись они, оклемались,

Похмелились, потом протрезвели.

И отплакали те, кто дождались,

Недождавшиеся отревели.

Стал метро рыть отец Витькин с Генкой,

Мы спросили: зачем? — Он в ответ,

Мол, коридоры кончаются стенкой,

А тоннели выводят на свет.

Пророчество папашино не слушал Витька с корешом:

Из коридора нашего в тюремный коридор ушел.

Да он всегда был спорщиком, припрешь к стене — откажется

Прошел он коридорчиком и кончил стенкой, кажется.

Но у отцов свои умы, а что до нас касательно,

На жизнь засматривались мы вполне самостоятельно.

Все — от нас до почти годовалых

Толковищу вели до кровянки,

А в подвалах и полуподвалах

Ребятишкам хотелось под танки.

Не досталось им даже по пуле,

В ремеслухе живи не тужи.

Ни дерзнуть, ни рискнуть, но рискнули —

Из напильников сделать ножи.

Они воткнутся в легкие от никотина черные,

По рукоятки легкие трехцветные наборные.

Вели дела отменные сопливые острожники.

На стройке немцы пленные на хлеб меняли ножики.

Сперва играли в фантики в пристенок с крохоборами,

И вот ушли романтики из подворотен ворами.

Было время и были подвалы,

Было дело и цены снижали.

И текли, куда надо, каналы

И в конце, куда надо, впадали.

Дети бывших старшин да майоров

До бедовых широт поднялись,

Потому, что из всех коридоров

Им казалось сподручнее вниз.

1975

– Кто  мне может объяснить почему «коридоры кончаются стенкой, а тоннели выводят на свет»? – сразу озадачил Быков. —  Высоцкий, вы знаете, очень сложный поэт, очень зашифрованный. («Смысл плюс смысл» называется книга Владимира Новикова о нем). Коридоры — это генеральная структура советского общества. Почему коридоры более опасны, чем тоннели? В чем отличие тоннеля? Тоннель — это подземное, подпольное. Вся песня Высоцкого — это апология подземного, подпольного существования в Советском Союзе. Главное преимущество советского общества – его изрытость подземными тоннелями.

– И то, что Высоцкий эти слова о тоннелях оставляет в конце второй трети песни – для нас важный сигнал. Во второй трети всегда происходит кульминация русского лирического стихотворения. Я не понимаю, почему это так. Возможно потому, что после кульминации всегда нужно некоторое развитие действия, может быть потому, что золотое сечение этого требует. Но пусть главное смысловое ударение в вашем стихотворении стоит всегда на второй трети. В середине его ставить безнадежно – это дурной тон, это провал. Представьте себе трапецию, в этой трапеции на последней строчке должно стоять ударение. Все хорошие русские стихи построены по этому принципу.

– Я не буду разъяснять вам подробно теорию Гумилева, согласно которой в стихотворении должно быть нечетное количество строф, — перешел на следующую тему Быков. — У кого есть догадки, почему это должно быть так? Потому, что стихотворение должно строиться так: вопрос — ответ — вопрос — ответ — вопрос – ответ – вопрос. Всегда должен быть выход в то, что мы еще не обозначили. Но после того, как вы дали последний ответ, – вам нужно еще оставить в стихотворении небольшое пространство, аппендикс на последний вопрос, чтобы там оставалась не получившая конечного развития тема.

– Под занавес мне хотелось бы вам прочесть одно очень важное стихотворение Бродского, — с чувством произнес Дмитрий Львович. – Бродский — поэт заразительный, успешный, успехом своим соблазняющий, но при этом он поэт, прежде всего, техничный, может быть слишком техничный. Техничность его иногда оборачивается избыточной рациональностью, но иногда он умудряется так хорошо простроить стихотворение, что оно работает, не взирая на всю рациональность.

Развивая Платона (1976)

I

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река

высовывалась бы из-под моста, как из рукава — рука,

и чтоб она впадала в залив, растопырив пальцы,

как Шопен, никому не показывавший кулака.

Чтобы там была Опера, и чтоб в ней ветеран —

тенор исправно пел арию Марио по вечерам;

чтоб Тиран ему аплодировал в ложе, а я в партере

бормотал бы, сжав зубы от ненависти: «баран».

В этом городе был бы яхт-клуб и футбольный клуб.

По отсутствию дыма из кирпичных фабричных труб

я узнавал бы о наступлении воскресенья

и долго бы трясся в автобусе, мучая в жмене руб.

Я бы вплетал свой голос в общий звериный вой

там, где нога продолжает начатое головой.

Изо всех законов, изданных Хаммурапи,

самые главные — пенальти и угловой.

II

Там была бы Библиотека, и в залах ее пустых

я листал бы тома с таким же количеством запятых,

как количество скверных слов в ежедневной речи,

не прорвавшихся в прозу, ни, тем более, в стих.

Там стоял бы большой Вокзал, пострадавший в войне,

с фасадом, куда занятней, чем мир вовне.

Там при виде зеленой пальмы в витрине авиалиний

просыпалась бы обезьяна, дремлющая во мне.

И когда зима, Фортунатус, облекает квартал в рядно,

я б скучал в Галерее, где каждое полотно

— особливо Энгра или Давида —

как родимое выглядело бы пятно.

В сумерках я следил бы в окне стада

мычащих автомобилей, снующих туда-сюда

мимо стройных нагих колонн с дорическою прической,

безмятежно белеющих на фронтоне Суда.

III

Там была бы эта кофейня с недурным бланманже,

где, сказав, что зачем нам двадцатый век, если есть уже

девятнадцатый век, я бы видел, как взор коллеги

надолго сосредотачивается на вилке или ноже.

Там должна быть та улица с деревьями в два ряда,

подъезд с торсом нимфы в нише и прочая ерунда;

и портрет висел бы в гостиной, давая вам представленье

о том, как хозяйка выглядела, будучи молода.

Я внимал бы ровному голосу, повествующему о вещах,

не имеющих отношенья к ужину при свечах,

и огонь в камельке, Фортунатус, бросал бы багровый отблеск

на зеленое платье. Но под конец зачах.

Время, текущее в отличие от воды

горизонтально от вторника до среды,

в темноте там разглаживало бы морщины

и стирало бы собственные следы.

IV

И там были бы памятники. Я бы знал имена

не только бронзовых всадников, всунувших в стремена

истории свою ногу, но и ихних четвероногих,

учитывая отпечаток, оставленный ими на

населении города. И с присохшей к губе

сигаретою сильно заполночь возвращаясь пешком к себе,

как цыган по ладони, по трещинам на асфальте

я гадал бы, икая, вслух о его судьбе.

И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,

подрывную активность, бродяжничество, менаж-

а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,

тыча в меня натруженными указательными: «Не наш!» —

я бы втайне был счастлив, шепча про себя: «Смотри,

это твой шанс узнать, как выглядит изнутри

то, на что ты так долго глядел снаружи;

запоминай же подробности, восклицая «Vive la Patrie!»

– Правильно сказал Кушнер, что Бродский несколько развращен общим восторгом, никто не может ему сказать – «здесь хватит», — иронично перешел с поэзии на прозу Быков. — Очевидно, что кульминация – это не в том месте, где «и когда бы меня схватили», —  потому что, зная Бродского, мы ее ждем, а здесь — «и там были бы памятники». Это начало того тихого взлета в интонации, как в шахматах бывает тихий ход, который нам подготавливает финальный взрыв.

– Я выбросил абсолютно бессмысленную третью часть, неинтересную [на встрече Быков действительно не читал третью часть]. Бродский действительно жутко многословен, а нам это многословие не нужно. Бродский жил во времена, когда мировая война была далеко, а мы живем внутри нее, поэтому мы должны выражаться коротко, – неожиданно добавил Дмитрий Львович.

– Обратите внимание, что кульминация происходит не там, где взрывается заготовленная вами бомба, а там, где эта бомба закладывается – у подножия горы, а не на вершине самой горы, — Быков добрался до самой кульминации лекции. —  То есть умейте создать у читателя ощущение, что еще чуть-чуть и вот-вот!

Продолжение будет.

Siobhan

I think the admin of this web page is genuinely
working hard in favor of his web site, as here every material
is quality based material.

Feel free to surf to my web site — intimate

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <s> <strike> <strong>