Блог / неБыков – 17 мгновений лета. День 5-й.

07.11.2016 Комментариев нет
7e8234391fda68a2e468be360d38fa55

Продолжаем прерванную серию заметок об учебе в поэтической мастерской у Дмитрия Быкова. Перерыв был связан с тем, что автор заметок – поэт Павел Мельников готовился и стартовал с краудфандинговой кампанией для издания книги «Табурет и Помидорка: История любви». Поддержать кампанию Вы можете по ссылке.

Павел идет с опережением графика – больше половины необходимой для публикации сборника суммы, уже собранно. Его работа — прекрасный пример того, как автору нужно вести проекты на краудфандинге.

 

 

 

 

Вебинарный курс «НОВЕЛЛА, СКАЗКА ИЛИ РАССКАЗ К НОВОМУ ГОДУ»

Творческое путешествие «СТАТЬ ПИСАТЕЛЕМ В ИСПАНИИ»

 

 

 

На пятый день учебы лекцию всем слушателям школы, включая поэтов, читал неБыков, а Михаил Угаров, драматург и художественный руководитель Театр.doc. Вот самые интересные выдержки из того, о чем он рассказал:

 

***

Начну с моей любимой цитаты из Теннесси Уильямса, крупнейшего драматурга двадцатого века: «Пьеса – всего лишь ловушка для некоторой доли жизненной правды». Цитату я еще в молодости отрыл и пришёл в страшный восторг, потому что в ней много сказано.

Мне нравится «всего лишь». Любую профессию нельзя воспринимать религиозно: «Я – драматург!», «Я – прозаик!», «Я занимаюсь творчеством» — за это надо бить студентов, потому что ну работа – как работа. Кто-то работает менеджером, а я — драматург. Потому что эти вещи мешают и зажимают меня, когда я вдруг понимаю свою миссию перед культурой. А надо с иронией относиться и к себе, и к тому, что делаешь.

Уильямс не говорит, что цель творчества – высказывание о мире. А говорит, что главное – это реальность, которая тебя окружает, жизнь, которая вокруг, которую видишь и пытаешься фиксировать. Удачно-неудачно – это уже, как повезёт, в меру таланта.

И нравится слово «ловушка». Оно будит фантазию, и начинаешь придумывать.

 

 

***

На ночь я люблю читать книжку Аксакова «Рассказы и воспоминания охотника о разных охотах», где много рассказывается про ловушки: неводы, клетки, силки, волчьи ямы. Которые интересно переводить на свою профессию: а что у меня невод, что ловушка, а где я волчью яму рою и жду добычу?

Поэтому жизненно главное: понимать особенности разных жанров. Драматургия отличается тем, что это сиюминутная реакция на сегодняшнюю речевую ситуацию. Никто так быстро не схватывает речевую ситуацию, как драматург. Прозаик чуть-чуть позже, поэты по своему пути. Драматурги – мгновенно. А речевая ситуация меняется стремительно. Проходит несколько лет, и абсолютно другая лексика пошла. И интересно по лексике понимать, что происходит в мире: что со мной происходит, с ним, с ней. И интересно это фиксировать — эту речевую ситуацию.

 

 

***

У Уильямса указаны цель и технология. Потому что всё равно — это охота. Ты идёшь на охоту за чем-то. Ты пошёл либо грибы собирать — смиренная охота, либо на опасную охоту вышел — на медведя. И важно понимать — места, где охотиться. Охотники знают, где есть какие-то звери. Интересно тогда понять и наши места, где авторам охотиться. Вообще-то, везде. Самое интересное, что есть – улица и человек с улицы.

Много в метро езжу. Метро — это школа, место обучения. При одном условии — если ты садишься в метро и не начинаешь читать книжку, не закрываешь глаза, а начинаешь глазеть на людей, на выражения лиц, как люди одеты. Очень много странностей (смех).

Выражения лиц у людей — странные, одета тётенька, ну брр, просто не понимаешь, по какому принципу: ужасная, какая-то грязная тётка, но у неё шикарная золотая сумочка на коленях. Всё, у тебя уже начинает воображение работать. Ну, я же не могу к ней подойти и сказать: «Тётка, а почему у тебя золотая сумка?» Я сижу тихо на своём месте, начинается работа моя творческая.

 

 

***

Мы с актёрами отрабатывали контакт. В метро есть несколько секунд, когда можно человеку смотреть в глаза. Эти секунды прошли, и ты – раз, глаза в сторону, и она – так же. Нельзя на секунду дольше, потому что возникает вопрос, либо реакция, либо агрессия, либо какое-то ненужное для меня женское кокетство. А у меня другая цель — я учиться пришёл в метро. Интересно перебороть, нарушить личную зону человека, и я туда заступил – я в глаза смотрю!

Самое интересное — нарушение личной зоны безопасности. А чем мы собственно и занимаемся, когда пишем, хоть прозу, хоть поэзию? Мы пересекаем эту границу, подступаем вплотную к человеку, нарушая все этические нормы. Именно это интересно читать, смотреть в кино, на сцене, когда нарушение границ происходит. Потому что в пределах границ особо никому неинтересно: никакой новой информации, ни эмоциональной, никакой другой не появляется.

 

 

***

У человека есть определённые стратегии восприятия и стратегии зрения. Я как кинорежиссёр веду школу, и преподаю предмет постановки взглядов. Напрямую к режиссуре не относится, но это основа профессии. То же, что и для драматурга, и для писателя. Куда направлен твой взгляд, на что? Казалось бы, всё просто – смотри и всё. Но вы прекрасно знаете, насколько существует большая избирательность зрения. Огромное количество слепых пятен вокруг. Самый яркий пример – клавиатура компьютера, когда нужно латиницей что-то набрать, ты перестаёшь видеть русские буквы. И наоборот.

Там, где слепые пятна, – могут быть интересные вещи, слепые пятна рождаются наличием цели и направленности взгляда. Потому что мы ведь просто так по улице не ходим, мы идём куда-то. И надо быстрее дойти, доехать, чтобы не опоздать. Наличие цели мешает и отсекает вещи, которые нам почему-то кажутся, например, неприятными.

Здесь любопытно вспомнить мою любимую историю — детскую английскую песенку в переводе Маршака:

— Где ты была сегодня, киска?

— У королевы, у английской.

— Что ты видала при дворе?

— Видала мышку на ковре.

Потрясающе описана стратегия зрения. Пришла кошка, и там уж есть чего посмотреть на королевском дворе, уж дай Бог: и королева, и драгоценности, и всё на свете. Но кошке интересна мышка. У бедной кошки отсеклось всё. И мы так же живём. У нас свои мышки, которых мы видим, а остальное всё отсекаем. Взгляду очень мешает наличие цели. В 19 веке были люди такие люди, которых называли фланёры, они фланировали. В России их называли зеваками. Я пробовал пойти по улицам, как зевака. С самого начала говоришь себе, я не знаю, куда иду, дойду до перекрёстка и пойму, налево или направо, дошёл и почему-то пошёл налево. Современному человеку оказалось трудно выстроить такой маршрут. А для зеваки он необходим. Тогда ты смотришь, а оттуда открываются интересные картинки.

 

К сожалению, эти люди исчезли. Потому что в конце 19 века появились витрины магазинов, а раньше их не было, были вывески «Булочник», «Сапожник», «Парикмахерская». Стратегии зрения переключились на витрины. И сегодня это замечательное явление фланёрство и зевакство — перешло в шоппинг. Сколько не пытайся, ты попадаешь в незнакомый город в Европе, и скатываешься на шоппинг, хотя сам себе говорил: «Не пойду ни в один магазин, я только гуляю и смотрю». К сожалению, шоппинг убил фланёров.  6. Я нервничаю, когда люди начитанные – бесконечно разговаривают цитатами. И я в какой-то момент просто восстал. Потому что я хочу Наташу услышать, я не хочу слышать, что Хайдеггер думал по этому поводу, я его читал. Идёт потеря, идёт самопрезентация. Это видно по актёрам, кто занят делом на сцене, а кто занят самопрезентацией: «Я талантливый». «А я красивая». И актеру дела до персонажа нет. Мы заняты точно так же, как и актёры, бесконечно. На это уходят силы, время, и за это время я пропускаю какие-то вещи.

У Олеши есть такая фраза остроумная «Начитанность не всегда совпадает с умом». Потому что можно прожить жизнь в начитанности и ни одного слова от себя не сказать, но зато очень быть на уровне. Оскар Уайлд ещё в 19 веке писал: «Люди видят туманы не потому, что они существуют, но потому, что поэты и живописцы показали им таинственную прелесть подобных эффектов». Вот я выхожу на балкон, ну и туман, ну и что дальше? А человек из города, который условно начитался, насмотрелся, он восклицает: «Ах, туман!» (смех). Как же отделить настоящее от того, что тебе надиктовали. Сколько человек в жизни говорит своих слов? Потому что мы всё время говорим то, что родители говорили; то, что в институте; книжки, которые я прочитал; мои друзья, моя жена, телевизор, естественно. Много вещей, которые я всего лишь пересказываю. И возникает вопрос: что тогда моя фраза?! Когда она выскакивает? Может, вы думаете, что в драматических ситуациях? Мы пытались понять насколько свои слова идут, когда человек умирает, когда говорит последние слова. Нет, там тоже клишированные выскакивают реакции, типические фразы.

 

 

***

Правде мешает очень многое, вот, например. Я не буду много цитировать, не бойтесь (смех). Цитата про Ростова из «Войны и мир»: «Он начал рассказывать, во время рассказа всё более и более одушевляясь. Он рассказал им свое Шенграбенское дело совершенно так, как обыкновенно рассказывают про сражения, участвовавшие в них, то есть так, как им хотелось бы, чтобы оно было, так, как они слыхали от других рассказчиков, так, как красивее было рассказывать, но совершенно не так, как оно было. Ростов был правдивый молодой человек, он ни за что умышленно не сказал бы неправды. Он начал рассказывать с намерением рассказать всё, как оно точно было, но незаметно, невольно и неизбежно для себя перешел в неправду. Не мог он им рассказать так просто, что поехали все рысью, он упал с лошади, свихнул руку и изо всех сил побежал в лес от француза. Кроме того, для того чтобы рассказать всё, как было, надо было сделать усилие над собой, чтобы рассказать только то, что было. Рассказать правду очень трудно».

Эта замечательная цитата — пример того, как «я рассказываю по законам рассказов компании». У рассказа в компании есть свои законы, и они железно нами владеют. Как анекдот рассказываем. Там же всё продумано: финал – эффект. Или такое явление в нашей жизни, как сериалы. В некоторых городах, где я бываю, телевизор – основной источник информации, люди по сериалам живут. Они говорят так, как говорят в «Доме-2». Конструкция фразы считывается оттуда, потому что надо же откуда-то брать лекало. Это заслоняет индивидуальность и свои индивидуальные не клишированные реакции.

 

 

***

Как ни странно, мы отличаемся от охотника, он за медведем охотится, а мы охотимся за новыми зверьми, потому что старые звери все уже описаны. А нового зверя поймать – это уже литературная ценность. Место охоты — офис, метро, кухня, улица. Электрички – потрясающе! Там можно подслушивать. Оттуда выходишь просто наполненный. Не понимаешь то ли записать, то ли запомнить. Мы пробовали опасную охоту, в том же метро, когда с актёрами отрабатывали контакт, коммуникацию — подойти к незнакомому человеку и взять за руку – очень сложно. Сразу встаёт вопрос: «Как я подойду?» Важно понять – как, потому что можно нарваться на агрессию. Более того, было задание – подойти к человеку и потрогать его за лицо. Единицы выполнили.

Тогда актеры интересовались, почему им запрещено говорить, что это их учебное задание. Ну, потому что это как-то цинично (смех). Казалось бы, ничего личного, нет — очень личное! Нужно себя включить и затратить на то, как я подхожу, что говорю, каким глазом я смотрю, как точно я понимаю человека: испытываю агрессию, испытываю интерес. То, чем мы занимаемся, как авторы, — это коммуникация, только особого вида. Я пишу что-то, чтобы это поставить на сцене, снять в кино, для того, чтобы обратиться к зрителю. А от зрителя идёт обратная коммуникация – оценка определённая, эмоциональная, профессиональная.

 

 

***

Когда ты смотришь на реальность, то важнейшая вещь — отсутствие оценки, запретить себе выносить оценку. В театре, когда мы начинали отрабатывать новую эстетику, то придумали важный теоретический пункт, который называется «позиция ноль». Всё, что ты делаешь, это уклоняешься от оценки, просто предъявляешь, тем самым передаешь функцию оценки людям, которые сидят в зале. Не говоришь за них: «Это хорошо, а это плохо». То, чем до этого и литература, и искусство занимались весь 19 и 20 век, давали оценки, типажи были: скряга, злодей. А типажи – это принцип оценки. Я автор и думаю, а какое я имею право? Что за высокомерие — что я типажно оцениваю людей? Это – мерзавец! И начинаю думать о себе – а я бываю мерзавцем? Да, и чего?! Таким образом, когда ты оцениваешь, ты, словно смотришь извне. А когда отказываешься от оценки, то ведь можно попасть вовнутрь человека и героя, и глубже его понять, что гораздо интереснее. Потому что извне это сразу зоопарк, классификация, оценка. А оценка — ужасная вещь, это властный дискурс. Это властная функция. Взгляд бывает очень властный, авторитарный.

Или другая ситуация, вижу-не вижу. Я поссорился с Наташей, прохожу мимо неё, как будто не вижу, и Наташа понимает. Я высказался тем, что я не вижу Наташу. Слепота как презрение. Много этих штук со зрением, которые можно осознанно создавать с любыми людьми. Понимаете, чтобы иметь открытый взгляд на реальность, нужно быть психически здоровым человеком. Когда ты в депрессии, ты заявляешь: «Этого я не хочу знать, этого мне не говорите». Когда депрессия, я телефонную трубку не беру просто, а когда здоровый и весёлый, я бегу к телефону сразу с криком «Кто звонит?». Отказ от информации всё-таки признак психологической травмированности. Или как оценивать драматургию. Например, в Подмосковье был фестиваль «Драматургия добра» (смех).

Меня туда позвали в жюри. Я им говорю: «Ой, извините, я не сумею отличить добро от зла. Боюсь, я вам помешаю в жюри». Они изначально дали оценку: «Драматургия добра». А как это вообще может быть? «Война и мир» — это что, книга добра или книга зла? Это вообще к книге не подходит. В кино ещё смешнее. Не знаю, есть он или нет, фестиваль «Лучезарный ангел» — это моя любовь. Потому что они звонят и говорят: «Здравствуйте, это Лучезарный ангел» (смех). Мне хочется спросить: «Уже??? Я не готов!» (смех).

 

 

***

Эта жёсткая, скотская оценочность. Нежелание видеть многообразие жизни: в красоте, в ужасе, в кошмаре, в добре – во всём, там много граней. И здесь я всегда эту цитату привожу, но не могу выяснить чья, вдруг кто знает: «Хороший вкус – всего лишь страх перед многообразием жизни». Я травмирован, у меня хороший вкус, я отбираю только вот такие объекты. А многообразие жизни интереснее и ценнее, чем мой изысканный светский вкус. И приходится ломать хороший вкус. То есть работать не в его пользу. Потому что есть вещи, которые иногда не рассказать в рамках хорошего вкуса. Интересно воздержаться от оценки, и это трудно. Всё равно тянет сказать: «Фу!», «О!», «Мммм». Интересно видеть, смотреть, как есть, принимать и идти дальше. От охотников мы отличаемся тем, что надо дичь взять живой. Не мёртвый кабанчик, а я должен привести кабанчика, который весело за мной побежит. А чем можно убить зверя? Классификацией, оценить его, и всё, у тебя уже мёртвый кабанчик, а у нас другая задача — нам живой нужен кабанчик.

 

 

***

На улице много людей ходят, которые по телефону громко говорят. Я за ними сразу иду, потому что там кладезь. Идет парень и по телефону говорит такую фразу, от которой я остолбенел: «Я тут, между прочим, женат в Долгопрудном» (смех). Просто бездна. У меня варианты пошли. Во-первых, почему женат? Почему «между прочим»? Почему точно указывается место? В Долгопрудном. Не в Москве, не в Новосибирске – а в Долгопрудном. Это, видимо, какая-то важная информация. Дальше я начинаю представлять, кому он говорит, кто собеседник. Это значит, собеседник ему диктует, что он именно так должен сказать – «между прочим» и указать «в Долгопрудном». По этой линии начинаю разворачивать, придумывать историю, драматургию. Он же неслучайно произносит «между прочим», всё глубоко мотивировано, только я догадаться не могу, версий слишком много. Почему именно «в Долгопрудном»? То есть это региональный брак – в Долгопрудном (смех). А в Зеленограде уже не считается. Это необъяснимое – самое интересное, оно даёт сильные импульсы к творчеству.

 

***

Я спрашивал одного студента в ГИТИСе: «Почему Вы в оранжевых носках?», он пытался говорить, что какие были, такие и надел, нет… Давайте, думайте, отвечайте, говорю я. Слушателям в мастерской драматургии я уже задавал такое задание – про всё думать, про что это? Интересное для драматурга, для актёра, для режиссёра задание. Причём самые обыденные вещи: я встал утром, на кухне пил кофе. Про что я пил кофе? Про что я курил сигарету на балконе? Понимаете, можно сказать: «Ну, курил и пил», а можно заморочиться и интересные ответы найти, которые потом прагматично использовать в том, что мы делаем. Плюс это же ещё вырабатывает подвижность психического аппарата человека, который пишет.

 

 

***

Мария Разбежкина, великий кинорежиссёр и педагог, бескомпромиссно делит искусство на вертикальное и горизонтальное. Вертикальное искусство – практически всё искусство 20 века, оно там и кончилось. Это иерархичная система, где есть бог – дьявол, есть верх – низ, где есть понятия этично – неэтично. Тарковский весь вертикален. Сейчас вдруг стало понятно, что наступил 21 век, и стало понятно, чем интересно горизонтальное искусство, которым мало занимались, и оно считалось подогреваемым интересом к истории – хочется понять, как жили люди в 19-м веке. И вы понимаете, что бесполезно читать Толстого, Чехова, Тургенева, потому что вы их не поймёте – там описаны Толстой, Чехов и Тургенев.

Но, если вы возьмёте писателей 3-4 ряда, которые даже при жизни считались графоманами, то там вы вдруг получаете накат этой информации. Они успевали её осознать, выстроить вертикально, конструкцию вертикальную построить. Горизонтальная жизнь интересна, она не описана, это когда ты оценку отдаёшь на откуп людям, не оцениваешь, не говоришь там верх, там низ, а они сами разбираются. Это то, что у вас в стране сейчас происходит. Вы видите, есть вертикальная система – президент и ниже, и есть горизонтальные связи людей – волонтёры, общество любителей кактусов! Люди сами создают свою горизонтальную систему, которая хочешь-не хочешь противоборствует с вертикальной, они всегда разновелики.

 

 

***

Я просил студентов выйти на улицу, поймать человека и записать диалог с ним. Начальный вопрос был такой: «Нравится ли Вам фиолетовый цвет?». Полный бред, согласитесь. Был интересный результат. Они спрашивали, люди им отвечали, и они не удовлетворялись «да-нет», а вели разговор дальше. И люди выходили на какие-то истории свои, иногда они вообще забывали про фиолетовый цвет, потому что люди, которые на улице, обычные, не которые в телевизоре торчат, они ужасно невыговоренные. Все документалисты знают, стоит камеру направить, и она говорит: «нет-нет, не снимайте меня». Хотя сама больше всего на свете хочет, чтобы её снимали, больше всего хочет, чтобы её слушали, потому что ее ведь никто не слушает. Нет же дурачков, которые слушают жену, а жена-то – тоже человек (смех). С такими людьми интересно, они идут за тобой и продолжают говорить-говорить, потому что ты что-то такое затронул, вытянул.У меня один знакомый полицейский, мы с ним поговорили. Так он потом мне звонил, говорил: «Что ты наделал? Я две недели отвечаю на вопросы сам себе, рассказываю сам себе». Потом через месяц позвонил, сказал, что уволился из полиции.

 

 

***

Писатель должен шляться. Театральный критик, классик Павел Марков, он про критиков говорил: «Критики должны шляться, смотреть каждый день спектакли, критикам нужна насмотренность». А уже, исходя из этого они выстраивают и контекст, и оценку. Про пишущих людей интересный фольклор возникает, что творчество же задницей делается, сел на нее и пиши. Фольклор по поводу того, что у прозаиков она большая и плоская, удобно на ней, и они долго сидеть могут, а драматурги жалуются, что у них там шило и они большой объём не осиливают и злятся, что там шило (смех). Это всё смешно, но на самом деле, это только итоговый момент, когда ты сел. А по идее – шляться это не значит, что по улицам надо бродить, а то, что необходимо вступать в контакт, потому что драматургия завязана на социальной коммуникации с друзьями, с незнакомыми, в электричке. Только потом уже можно сесть в креслице и что-то писать.

 

 

***

Потому что на самом деле драма всюду. Мы пробовали такой интересный жанр, как смс-драма, потому что смс – это обмен репликами, практически классическая запись пьесы. Я просил студентов за три месяца не стирать сообщения, потом они распечатывали, и там любопытные отрывки есть. Короткие, но бурные драмы. А там же надо экономить место, много букв не писать, поэтому реплика должна быть – упругая, хлёсткая и точную информацию доносить. И информацию, и эмоциональное состояние. Это вообще идеальная драма. Такая же драма – фэйсбук. Чуть другая. Особенно, когда идут комментарии… Мечта драматурга — упругая фраза, фехтовальная. Такое фехтование на словах – что для драмы важно.

 

 

***

Более того, та реальность, о которой я говорю, очень опасна. За неё идет битва. Посмотрите телевизор, и вы увидите (кто ещё не выбросил телевизор) (смех), — там представлена другая реальность, т.е. идёт выбор: реальность такова, и я, в общем-то, знаю, что она другая. И я вступаю во внутренний конфликт с телевизором, а это очень показательно.Помните, скандал с фильмом Андрея Звягинцева «Левиафан», когда шла битва между двумя реальностями, потому что Мединский и компания, они – про одну реальность, а Звягинцев — другую снял. А это всё время происходит – битва за право описания, обретение власти. И опасность, конечно, потому что сегодня, например, самое интересное, чем можно заниматься – это современное искусство.

Это и самое опасное – быть современным художником, писателем, которые пишут о сегодняшнем, об этой реальности.Хотя посмотрите, ведь исторический роман – это тоже чудовищная зона опасности, там свои бои идут. Русские люди полжизни проводят на мифологическом поле. Какая-нибудь Куликовская битва нас занимает, а я уж не говорю про итоги Второй мировой – то есть люди живут там, а это всего лишь мифологическое поле, а вокруг живая жизнь, но я там, я боец того фронта. Время — как персонаж очень сильный. Та же «Война и мир». Смотрите, в романе эпоха – очень сильный, чуть ли не главный персонаж. Есть же фестивали исторической пьесы, и этого я не понимаю, потому что считаю, что сегодняшний день – это такая же часть истории, как и историческая повесть. Тут нельзя разделять. Больше того, сегодняшний день важнее, чем исторический факт. Я думаю, что вообще имеет смысл заниматься только современным искусством.

 

 

Сессия ответов на вопросы

– Только вдумайтесь насколько у нас в стране тюрьма, музей и зрительный зал – это репрессивные пространства, это нельзя — то нельзя.

– Если не можешь изменить реальность, то обязан хотя бы зафиксировать ее (Фасcбиндер).

– Категорически отрицать и забыть все авторитеты, ни в коем случае с ними не контактировать. Мне кажется, что Бродский и Цветаева – своим авторитетом убили поэтов.

– Как отличаешь настоящее? Эмоциональное всегда передается через бумагу. Когда я не понимаю, как это сделано – это круто, интересно, это хороший спектакль. Ты пришел на него один, а ушел – другой.

– Человек боится быть не подготовленным. Прийти чистым и сделать что-то не готовясь – здесь страх. Мы боимся пустого пространства. Фрейд в какой-то момент перестал готовиться к приему пациентов.

– Природа отсутствия своих слов – очень трудно оставаться самим собой и говорить свое, поскольку очень часто этого нет. С наличием самости и личности – очень большие проблемы.

– Кроме охоты важно также – углубиться и прогуливаться в себя. Здесь идет разговор про личное, какая Ваша личная история? Попытаться структурироваться свою жизнь. Если я с собой управляюсь, то и с другими смогу. Надо себя разложить. Нужна храбрость, взять свою историю – вынуть и рассказать. Интересны только опасные истории, которые очень эмоционально воздействуют на читателя.

 

 

Поддержите издание книги «Табурет и Помидорка»: https://planeta.ru/campaigns/pomidorka !

Вот ссылки на предыдущие статьи Павла:

День 4: Написать анекдот в стихах http://olgasolomatina.ru/urok-u-dmitriya-bykova-den-4-anekdoty-v-stihah/

День 3: Домашнее задание — написать стихи о ненависти http://olgasolomatina.ru/urok-u-dmitriya-bykova-den-3/

День 2: Написать стихотворение с плавающей строкой http://olgasolomatina.ru/bykov-den-vtoroj/

День 1: Написать сонет за 15 минут! http://olgasolomatina.ru/pravo-na-tvorchestvo/